Декабрь, за запотевшим окном автомобиля – припорошенная снегом северная природа. Морозно и как всегда пасмурно. Мы – это я, Юля Пелинен, и мой друг Вова Лукашов – едем, попивая горячий чай, по разбитой ухабистой дороге. Наша точка назначения – маленькая рыбацкая деревушка с необычным названием Взвад, в которой живет всего несколько сотен человек. Это Новгородская область: если взять, например, лодку в Великом Новгороде, пройти чуть-чуть по реке Волхов и пересечь по прямой главное русское озеро Ильмень, то окажешься как раз в окрестностях Взвада.

Люди жили тут ещё в Средние века – с тех пор, кстати, не сказать, что все сильно изменилось: как почти тысячу лет назад ловили здесь рыбу, так до сих пор и ловят. Но мы тут не для того, чтобы рассказывать о живописных местах: нас ждёт Настя Лазарева – в недавнем прошлом студентка МГУ, которая сейчас работает во Взваде школьным учителем. Мы проходим в её дом. Он поделен сразу на трёх хозяев: по соседству живут настины коллеги. Мы согреваемся и садимся за стол беседовать, Настя в это время разливает по кружкам чай и ставит на стол банку с вареньем.

Так мы чаёвничали

— Это варенье, можно его есть, оно малиновое, из Сибири.

— Из Ханты-Мансийска?

— Нет, из моего города, от него до Ханты-Мансийска километров 800, потому что мой город находится почти на востоке. Ну, это, конечно, не граница с Красноярским краем, но все равно достаточно далеко. Мне нужно лететь в Нижневартовск и оттуда еще на машине.

— А родители там сейчас, да?

— Да, у меня там брат и родители.

Настя возле своего дома во Взваде

— Ты переехала сюда по программе «Учителя для России», верно?

— Да.

— А как вообще люди решаются на это? Вот ты сидишь такой и в один день думаешь: «Мне нужно срочно в деревню»?

— Я знала об этой программе за несколько лет до того, как в нее подалась. Знала от подружки, потому что там была ее коллега. Потом я выпускалась из магистратуры и мне как раз чего-то нового хотелось такого интересного. Я подумала, что мне уже надоело жить в Москве — это еще одна причина. У меня была магистерская работа, которая была связана с опытом детей коренных народов севера: о том, как они жили в школах-интернатах и учились там. И когда я опрашивала их, мне казалось, что я все-таки школу внутри не понимаю. Поэтому я решила, что, чтобы понять ее изнутри, мне нужно каким-то образом попробовать туда проникнуть. Проникнуть непрофессионалам туда сложно, поэтому я подала документы в программу.

Я прошла. Кстати говоря, мы с моим коллегой, который тоже здесь работает, проходили в один день очные испытания. Узнали об этом, только уже когда здесь работали.

После того, как защитила диплом, позвонила родителям и сказала, что я уезжаю по этой программе. Я еще не знала тогда, куда я уеду. Я сказала, что у меня есть три варианта, а потом уже решила окончательно, что сюда перееду.

— То есть ты просто загорелась вот этой научной работой?

— Ну да, мне просто хотелось какого-то нового опыта, мне хотелось понять изнутри школу.

— Ты приехала, получается, сюда на два года, и сейчас год уже прошел, так?

— Да, год уже прошел, начался второй.

Какой же репортаж без кота? Геркулес родился во Взваде, сейчас живёт у Насти

— Ты планируешь уехать после того, как второй закончится?

— Да, все-таки планирую уехать, заняться дальше научно-исследовательской деятельностью. Но с работой в школе я пока еще не знаю, как быть. Мне бы, наверно, хотелось в какой-то степени продолжить, но я понимаю, что в больших, массовых школах я не смогу работать, для меня это слишком сложно. Для меня после таких маленьких коллективов, которые есть в нашей школе, крайне сложно и страшно работать в больших, с большим количеством детей. Поэтому я бы, скорее, хотела работать либо в частной школе, либо индивидуально заниматься репетиторством.

— А что ты здесь ведешь?

— Я веду историю и обществознание у всех классов.

— У всех классов?

— Ну, с пятого по восьмой, потому что есть директор – после оптимизации он завуч по филиалу – и он историк. Я просто очень напросилась в эту школу, потому что она мне безумно понравилась. И он, спасибо ему большое, согласился поделить часы. Он ведет в 9-х классах историю и обществознание, я веду во всех остальных. В прошлом году у нас не было восьмого, поэтому я вела в 5-х, в этом году все я веду, потому что у него нет 9-го класса

— Сколько вообще детей в школе? И сколько их в классах?

— В школе 28 детей всего: у меня есть класс, в котором учится один ученик, и есть класс, самый большой, где семь человек.

— Получается, что один человек проходит программу всего пятого класса, шестого, седьмого…?

— Ага

— Нет какого-то объединения?

— Не-а.

— Откуда ты, и где ты училась до этого?

— Я из города Радужный Ханты-Мансийского автономного округа, это очень маленький город. Я там училась, а потом после 11 класса поступила в МГУ на исторический факультет, там я проучилась бакалавриат и магистратуру, закончила и приехала сюда. Практически сразу.

— В школе, получается, ты была в Радужном?

— Да

— Там были какие-то похожие условия или школа побольше?

— Не, там была обычная массовая школа, я училась в обычном городском классе. В первом классе у меня было 30 человек, потом в 10-11 – где-то 22-24 ученика. Школа была большая – человек на 800. Мы учились в две смены: я ненавидела учиться во вторую смену, потому что это север, там очень рано начинает холодать и темнеть. Во вторую смену было совсем тягостно учиться, потому что ты пришел поздно вечером и уже хочется спать. Ну а в первую смену было по-другому: ты пришел, когда еще темно, посидел, за окошком все это понаблюдал [светлый день – прим. автора], а потом идешь домой и обратно темно опять становится.

Но я с очень большим теплом вспоминаю школу: у меня была хорошая школа, очень хороший класс. Вообще так получилось, что два класса, в которых я училась, были хорошие. И у меня был, конечно, очень хороший учитель истории, который для меня очень много значит до сих пор. Мы с ней и сейчас общаемся, теперь уже как коллеги. Именно она меня заинтересовала историей. Сейчас я поняла, что она создала для меня ситуацию успеха, в которой я почувствовала себя уверенно. И она так это мастерски сделала,что я влюбилась в предмет. Мы с ней участвовали в олимпиадном движении. «Ситуация успеха» – это была школьная олимпиада просто обычная. Потом все получилось так, что это все доросло до заключительного этапа всероса [Всероссийской олимпиады школьников – прим. автора]. Поэтому я поступила в МГУ. И совершенно недавно узнала, что мне можно было не сдавать ЕГЭ по истории, а я сдавала!

— Я думала, что ты по Всеросу и поступила…

— У меня была олимпиада по истории. Там ты все равно себя воспринимаешь очень периферийно, потому что ты где-то на окраине какого-то города, ну на окраине, по сути, мира, а Москва — это где-то так далеко. Как мы готовились? Это была подготовка вслепую. По просмотрам того, что уже было. У меня были огромные папки, которые я прорешивала. И я, когда смотрю на это сейчас, думаю: «Господи, Настя, ты столько знала, куда это все делось!»

Это, конечно, такой очень своеобразный момент. Это ощущение периферийности – оно тогда присутствовало очень сильно. Так мы с ней [учительницей истории – при. автора] прошли этот путь. Это как раз тот учитель, который стал в какой-то момент для меня путеводной звездой.

Настя на пороге своего дома

— А есть какие-то отличия, которые ты видишь между учениками в той массовой школе, где ты училась, и здесь?

—По этому критерию я бы не сказала, что есть различие, потому что есть другой очень важный критерий. Мы дети разных поколений. И мы очень друг от друга отличаемся. Потому что мы еще были – я за себя могу сказать и за то окружение, в котором я жила – очень наивными какими-то детьми, мы были какими-то романтичными. Еще нужно вспомнить, что у меня, по-моему, телефон появился такой кнопочный только в третьем классе. Это, конечно, по-другому вообще на нашу социализацию повлияло. Эти дети, которых я обучаю, это уже совсем другие дети. Они более прагматичные, они более открытые, на мой взгляд. Нет, мы очень разные поколения. Несмотря на то, что между нами очень маленькая разница [во времени – прим. автора], мы другие.

— А дети живут тут постоянно?

— По сути да, у них здесь дом.

— Просто ты их так описываешь, как будто они вовсе не деревенские, а такие как бы полугородские.

—  Я бы не стала выделять какую-то отдельную когорту городских детей, отдельно когорту деревенских детей. Это немножко социальные конструкты, придуманные городскими жителями, потому что по сути нет такой градации. У этих детей в целом есть интернет. Они также смотрят YouTube, они также смотрят блогеров, они также на них помешаны, они слушают ту же музыку, что слушают в городе, поэтому в таком чисто поколенческом плане их вот это очень сильно объединяет, и я не стала бы здесь какую-то градацию проводить между городскими детьми и деревенскими. Этот вопрос очень часто задают, и, на самом деле, он немножечко искусственный. У этих детей реально есть интернет. Все, им больше ничего не нужно для того, чтобы почувствовать себя общностью, чем-то единым, каким-то единым целым. Может быть, есть какие-то различия в поведении – немножко больше скромности. Просто для того, чтобы эта скромность прошла, нужно чуть больше времени, чтобы разогреть этого ребёнка.

— Какие у тебя вообще отношения с детьми в школе? Насколько сложно преподавать?

— В целом, отношения с детьми хорошие. Есть, конечно, какие-то моменты недопонимания, но они всегда случаются, когда работа касается человека и другого человека. Я бы сказала, что очень доверительные отношения у нас, потому что мы с ними просто можем поговорить.

— А есть какие-то показательные истории о ваших отношениях с детьми?

— Ну, было, например, такое, что ребёнок ничего не хотел, ничего не делал, а после как-то включился и на уроках, и на дополнительных занятиях. У нас там театр организован в школе, и вот он прям включился, стал такой активный. Вот это для меня показательная история. В принципе дети очень инициативные для своего времени, что меня удивляет. Они могут просто подойти к директору и что-то сказать: мол, мы хотим зарядку, например. Все, и у нас началась зарядка. С какого-то момента у нас на десять минут отодвинулись уроки. Они захотели, они подошли, они это сделали, они это проводят. Мы, по сути, никак это не регулировали. Это вот показательно, что они не боятся подойти к директору, это показывает, что связи здесь очень тесные, и школа у нас как семья.

 

Тема взвадских котов до конца ещё не раскрыта

— Ты затронула тему директора, а как вообще с администрацией школы отношения? Просто в городской школе часто бывает такое, что особенно молодые учителя часто конфликтуют с администрацией. Нет ли тут такого?

— Нет, какие-то недопонимания все равно происходят, потому что мы на какие-то вещи смотрим по-разному, но это все очень быстро решается. У нас администрация просто райская по сути, потому что то, какие мы косяки порой со своими напарниками делаем, за это в какой-нибудь городской школе давно был бы выговор. Здесь все очень спокойно, я не могу сказать, что у нас есть какие-то большие конфликты с администрацией. Вот ты что-то там, например, хочешь сделать, ты подходишь, и можно что-то решить. Это очень классно: школа – она как семья, и педагогический коллектив, как семья. Есть разные поколения учителей: есть те, которые, могу сказать, как мои бабушки, и, собственно, у нас такие же отношения, есть те, которые, как отец и мать, а мы [для них – прим. автора] балбесы ещё пока молодые. Это прикольно, серьезно. Такие семейные, такие тесные отношения, очень хорошие.

— А что вообще ещё радует в такой деревенской школе? Дает ли это тебе какой-то заряд эмоций?

— Очень тесное общение. Мне, собственно говоря, по моему стилю больше всего нравится, когда ты можешь понять ребёнка, когда ты понимаешь какие-то его особенности, ты с ним можешь поговорить, и он тебе доверяет, — это, конечно, очень подпитывает. Вот у меня сейчас есть пятый класс, я вообще от них в восторге. Они такие активные, им все так нравится, ты, по-моему, даже ничего не делаешь, но они визжат, тянут руки, встают со своих мест для того, чтобы мне просто ответить. Это потрясающе. Очень работоспособные дети, очень классные, очень большое вдохновение получаешь от детей, когда в период хандры думаешь, мол, зачем я это сделала, и тут ты приходишь и заряжаешься от этого урока. Конечно, тратишь на это какую-то свою энергию, но без этого тоже никак. Дети, их открытия, их какие-то откровения – всё это очень вдохновляет.

У меня в этом году была моя первая олимпиадница, она написала хорошо школьную олимпиаду и потом поехала на город, я ее сопровождала. На городе у нас был средний результат, сама олимпиада была очень сложной, и там в целом был очень низкий балл, но при этом она попробовала. Когда мы на каникулах были в разных местах – я была на учебе, а она здесь, в деревне – я присылала ей олимпиады, и она мне написала: «Вау, я не знала, что это так интересно!». История может быть интересной, вот это результат. Это очень такой детский кратковременный результат, какое-то сообщение, но я так этому порадовалась внутренне – тому, что это, оказывается, работает. Ты никогда не знаешь в работе с детьми, что выстрелит, и кайф от этого получаешь, потому что всегда, когда работаешь, непонятно, что это даст, всегда какая-то неопределенность, но эта неопределенность дает тебе толчок для какого-то творчества. 

Вход в школу во Взваде

— А вот этапы хандры, когда они обычно случаются, нет ли у тебя в это время какого-то разочарования?

— Разочарование есть, оно было всегда. В прошлом году мне было тяжелее в какой-то степени, потому что все равно после такого большого города в деревню очень сложно приехать жить. Я думала, что буду готова, так как я этнограф и уже жила в деревнях: кратковременный период, но жила. Совсем все оказалось не так. На первых порах, когда у меня были деньги, я получала зарплату и срывалась в город. Я ехала в Москву, тратила там половину зарплаты, а потом жила впроголодь. Вот это был первый год, особенно  это было актуально в осенние месяцы: вообще ноябрь очень сложно переживается всегда. Октябрь, ноябрь – всегда, серьезно. Даже в этом ноябре было сложно.

— А в чем именно было разочарование?

— Сложно немножко жить в таком закрытом месте. Мне очень первое время не хватало того, что я не вижу новых лиц. Просто иногда сложно начать работу, потому что какая-то апатия ко всему наступает. Вот такие вот моменты, чисто психологические какие-то. Чтобы что-то мне не нравилось – либо в месте, в котором я живу, либо в доме, в котором я живу, — нет, такого, наверно, не было. Иногда, конечно, грустно от того, что просто так никто не уберётся – нужно самой это делать, никто не приготовит вкусное – тоже нужно самой.

Ещё вот очень сложно от того, что это суперпубличное место: ничего более публичного, чем жизнь в деревне, просто, оказывается, нет. Вот эти все селебрити, которые есть, – это все псевдопубличность, потому что они могут скрыться за капюшоном в городе, и их никто не узнает. А вот здесь – это такой склад деревенской жизни – всегда один глаз направлен на то, чтобы посмотреть, что у соседа. Это так работает, это такое социальное взаимодействие. У меня здесь просто идеально. Здесь я живу, во-первых, с двух сторон окруженная домами, во-вторых, ещё один дом есть, который напрямик смотрит на меня, и отовсюду все видно. И вот иногда есть ощущение суперпубличности, что тебя-то все знают по сути, все знают, что ты делаешь, когда ты делаешь, вплоть до того, что соседка мне даже когда-то сказала, что она слышит, как мы открываем дверь, которая из сеней ведёт в прихожую. И на самом деле я тоже слышу соседку, но я к этому не так восприимчива. Это такая жизнь здесь: все друг о друге очень много всего знают. И в том числе ты тоже в этом оказываешься.

Один раз ко мне приезжал мой друг, который тоже историк по программе, и мы с ним гуляли по реке замёрзшей, потом, спустя какое-то время, приехала ещё одна моя знакомая, которая тоже историк. Я просто очень люблю гуманитариев. И мы пошли гулять с этой девчонкой, Света ее зовут. Мы с ней просто гуляли, пошли по самой старой улице, и там мне встретилась моя завуч. Она позвала нас в гости, там я впервые попробовала щучью икру – потрясающая вещь, оказывается, очень вкусная. И в один момент она что-то рассказывает, мол, вот вы же с парнем гуляли на льду. Я такая: «С каким парнем?» Моя личная жизнь живет отдельной жизнью. И такое ощущение, что я сама даже об этом не помнила, то есть мне нужно было реально вспомнить, кто это там был, потому что ко мне так много кто приезжал из моих друзей, моих знакомых, а тут, оказывается, это все запоминается.

Вообще, когда мы только приехали, тут был, конечно, очень большой интерес. Мы просто могли заговаривать с жителями деревни на улице, они сразу спрашивали, откуда мы, кто мы, зачем приехали. Сейчас эффект новизны спал. Я помню совершенно замечательный момент: просто ты идёшь по центральной улице и видишь, как у окна шторки открываются. А там человек смотрит, и так в нескольких домах, это очень смешно было. Ну, конечно, элемент новизны, им тоже интересно, что это за люди такие приехали, это ведь такая очень нестандартная история. Зачем им из города приезжать в деревню? Это какое-то аутсайдерство, что-то в этом есть. Наоборот все же хотят в город уехать, зачем это все?

Взвадский зимний пейзаж

— А вот дети, которых ты в школе встречаешь, которые здесь живут, о чем они вообще мечтают, если они делятся этим с тобой?

— Они много о чем мечтают. Чтобы куда-нибудь поехать – они очень хотят в Москву, что-нибудь себе купить, поехать учиться, то есть о таких достаточно стандартных вещах мечтают.

— А нет такого, что они хотят уехать в город отсюда?

— В город они все равно в любом случае уедут, потому что им учиться нужно там. А потом – кто знает. Есть люди, которые хотят быть, например, рыбаками, это их право. Ну, он хочет быть рыбаком. Он просто здешний уникум, это на самом деле человек, который в свои десять-двенадцать лет знает об этой деревне все. И здесь эти люди тоже есть, и среди взрослого населения, и среди детей. Они как будто бы впитали все соки этой земли. Есть те, кто хочет уехать: с этим, к сожалению, сейчас, наверно, вряд ли можно что-то сделать, потому что по сути изначально деревня — это аутсайдер. Потому что вообще в целом государство ведёт такую политику, что город — это что-то желанное, а деревня — нет, потому что тут нет развития. И, конечно, это все проникает в массы, по-другому никак.

— А вот они отучились в первого по девятый, а после?

— Десятый и одиннадцатый они могут поехать в колледжи, либо в городскую школу каждый день отсюда ездить на занятия. Я вот сейчас занимаюсь ЕГЭ по истории с девочкой, она учится в одиннадцатом классе и каждый день ездит в Старую Руссу.

— Как часто ты в город ездишь? Насколько часто имеется потребность в таких поездках?

— С середины прошлого года мне как-то все меньше и меньше хочется возвращаться в Москву, потому что дорога отнимает очень много времени и сил. Не то чтобы я Москву перестала любить, нет. Я собираюсь возвращаться в этот город, но дорога отнимает силы, все меньше и меньше хочется уезжать. К тому же я теперь обременена хозяйством в виде моего кота, поэтому его, конечно, тоже надолго не оставишь. В основном раз в месяц я точно уезжаю. Иногда – в Новгород: в программе есть образовательный момент, и у нас есть раз в месяц встречи, они вот скоро заканчиваются, потому что мы второй год, там уже выпуск. Если мне нужно что-то конкретно в городе, то я, конечно, тоже еду. Выезд в Москву, я думаю, раз в месяц бывает точно.

Обстановка в настином доме

— Про «Учитель для России». Как ты думаешь, как тебя изменила эта программа – то, что ты вот год уже находишься здесь, в деревне?

— Программа – точно очень хороший образовательный компонент: я понимаю, что и как нужно делать на уроках. Помимо этого — знакомства с огромным количеством творческих людей. Когда я жила в Москве и училась в университете, это была моя этнологическая тусовка в основном, университетские друзья. Здесь же я постоянно сталкиваюсь с киношниками, с аниматорами, которые мультики делают, с журналистами. Это место — магнит для творческого переосмысления. Я буду действительно по этому скучать, потому что здесь, в деревне, по-другому происходит общение, ты можешь просто сидеть вечером с чашкой чая или с бокалом вина и рассуждать о кино, но это не городская атмосфера – настолько лампово, настолько уютно, настолько комфортно в этот момент. Очень искренне и открыто общаешься с людьми. Ты их приглашаешь в свой дом, они приходят, потом тебя приглашают, все здесь на самом деле очень сближает. Сама атмосфера, само пространство.

— А мультипликаторы здешние?

— Мы в прошлом году хотели очень много для детей сделать, сейчас тоже хотим, и поэтому друзья приезжали с мастерклассами: к детям приезжала моя подруга, которая рассказывала о своей экспедиции на Вануату. Это для них вообще какой-то невероятный мир, они такие: «Вау, там дороги лучше, чем у нас!». Это было так смешно. Благодаря программе приезжал мультипликатор Коля, с которым мы создали мультик. Небольшой, но очень милый. Те дети, от которых я этого не ожидала, до конца практически остались. Приезжали какие-то ребята, которые просто хотели что-то показать, какой-то творческий мастер-класс провести с рисунками, с обработкой по дереву. И вот на самом деле это общение очень важно здесь, потому что новые люди привносят что-то своё, новое, просто расширяют кругозор. Это общение очень обогащало и меня в том числе, я этому безумно благодарна. С таким количеством режиссёров и журналистов я бы, наверно, не познакомилась.

— Мы, когда ехали сюда, я просматривала вопросы и сказала такую фразу, мол, надо сделать так, чтобы это интервью не получилось предвзятым. Знаешь, когда городские приезжают, и такие: «Ну что плохого в деревне?». И очень здорово, что позитивно все получилось.

— Конечно, здесь есть какие-то проблемы, но проблемы есть и в городе. Я действительно очень рада, что приехала в это место, я очень люблю здесь гулять, я очень люблю, когда ты идёшь по улице и хрустит снег под ногами, запах от затопленной печи, который вырывается из трубы. Ты себя чувствуешь здесь очень свободно, очень хорошо. Если бы у меня был огородик, я бы, наверно, что-нибудь здесь посадила. Летом здесь совершенно роскошно: мои соседки, которые мои коллеги старшие, они просто невероятные женщины, тут все в цветах. Это очень красиво.

Поделиться